Сайт, посвященный Андрею Евгеньевичу Снесареву

Сайт, посвященный геополитику-востоковеду генералу Андрею Евгеньевичу Снесареву

 

Новости сайта А.Е. Снесарева

Биография А.Е. Снесарева

Награды А.Е. Снесарева

Труды А.Е. Снесарева

Фотоальбом А.Е. Снесарева

Статьи об А.Е. Снесареве

Документы, касающиеся А.Е. Снесарева

Вопросы

Гостевая книга сайта А.Е. Снесарева

Наши контакты

Наш баннер

Наши друзья

Рейтинг@Mail.ru

Виньетка          

          Статьи об А.Е.Снесареве

Воспоминания о профессоре А. Е. Снесареве

         Осенью 1920 г. я поступил в бывший Лазаревский институт восточных языков. В короткий период своего послереволюционного существования он назывался Передне-Азиатским институтом. В те времена для поступления в вуз требовалось лишь желание и возраст не менее 16 лет. И все же число студентов вряд ли превышало десяток. Практически на регулярные занятия нас ходило вначале не более трех-четырех человек. Рядом с очаровательным шестнадцатилетним мальчиком Володей Аракиным, совмещавшим обучение в институте с завершением средней школы, занимался более «старый» Василий Архипов, которому, наверное, было уже в то время лет 27. Он был довольно известным в Москве легкоатлетом и кроме востоковедения увлекался русским фарфором. Он был настоящим знатоком, безошибочно определявшим марки изделий.
         Мы энергично принялись за изучение прежде всего арабской азбуки. Обучались мы сразу арабскому, персидскому и турецкому языкам. Большинство старых преподавателей бывшего Лазаревского института отсутствовали. Только Владимир Александрович Гордлевский жил в Москве и мог вести с нами регулярные занятия. Для преподавания персидского языка раз в неделю дня на два приезжали из Ленинграда иранист А. А. Фрейман и арабист В. Р. Розен. Мы довольно скоро, хотя и ошибаясь, научились читать литографированный турецкий текст под неизменные замечания Владимира Александровича – «не слышу», повторявшиеся до тех пор, пока наконец слово не произносилось правильно. Сперва мы наивно думали, что Гордлевский глуховат, и на его «нe слышу» все громче и громче выкрикивали неправильно прочитанные слова. Понадобилось некоторое время, пока мы поняли скрытый смысл его «не слышу».
         С фронта вернулся Н. К. Дмитриев, ранее несколько лет работавший (до армии) в Лазаревском институте, впоследствии крупный советский тюрколог, член-корреспондент Академии наук СССР. Вскоре в Москвe по ленинскому декрету вместо Передне-Азиатского института был создан новый Институт живых восточных языков. У его колыбели стоял М.П. Павлович, старый большевик, проведший долгие годы в эмиграции в Париже и стремившийся создать советский вариант École des langues orientales vivantes для изучения современных языков и проблем Ближнего и Дальнего Востока.
         Уже в самом названии института содержался отказ от традиционно классического востоковедения. Интересы института были обращены к самым актуальным проблемам пробуждающегося Востока. Студентов в этот институт принимали лишь по путевкам партийных и советских организаций, но «стариков» зачислили автоматически, на основе заявления.
         Я поспешил в Армянский переулок. Прекрасный особняк по-прежнему стоял некрашеным, сохраняя внутри все следы пребывания в нем «дикой дивизии», в казарму которой он был превращен при Временном правительстве. Но вместо холодного безмолвия, которое, конечно, не могли нарушить полдюжины студентов Передне-Азиатского института, меня встретила оживленная суета десятков молодых парней и девушек, оформлявшихся и уже зачисленных, выбиравших, в какую страноведческую группу определиться. Администрация, представленная в Передне-Азиатском институте лишь его директором профессором А. А. Нерсесовым и делопроизводителем лазаревских времен Синицыным, выросла в мощный ректорат и многочисленные канцелярии.
         Мое восстановление было оформлено в течение нескольких минут. И сразу же возник вопрос, какую же страну выбирать. В новом институте с комплексной дореволюционной системой было покончено. Помню, меня обрадовала возможность заняться изучением Индии, но не хотелось оставлять занятия персидским языком и Ираном. Сейчас мне трудно ответить точно и ясно, что заставило меня выбрать Индию, точнее, среднеазиатский факультет, включавший Индию и Афганистан.
         Думается, что здесь действовали впечатления детства 11 отрочества, складывавшиеся скорее от чтения Киплинга, Жоколио, нежели от серьезной индоведческой литературы, и бурный подъем национально-освободительной борьбы в Индии после Октябрьской революции, восстания, амритсарская бойня. Самое новое и увлекательное в жизни современной Индии причудливо смешивалось в моем сознании с экзотикой тугов и баядерок, таинственной прелестью тропических джунглей и изумительными индийскими храмами (знакомыми, конечно, только по описаниям, фотографиям и картинам Верещагина). Помню, что именно верещагинский «Расстрел сипаев» был первым толчком, заставившим меня искать серьезные книги о великом восстании, о котором первые сведения были почерпнуты из приключенческой исторической литературы.
         В бурные послеоктябрьские годы экзотические восприятия все больше отступали на второй план перед романтикой и героикой освободительной борьбы пробудившегося Востока.
         Немалое значение для моего выбора имело и то обстоятельство, что среднеазиатская специальность в Институте живых восточных языков возглавлялась Андреем Евгеньевичем Снесаревым, первым ректором института.
         Высокий, импозантный, всегда подтянутый, в далеко не новой, но как-то особенно ладно сидевшей на нем военной форме, он спокойно налаживал работу нового института в бурной суете, столь отличной от привычной ему военной дисциплины и обстановки Восточного отделения Академии генерального штаба, которое он возглавлял.
         В нашем представлении А. Е. Снесарев был окружен Ореолом боевого генерала мировой войны, сразу же приинявшего Великую ,октябрьскую революцию и отдавшего свои военные и научные таланты борьбе за победу Советской власти и делу подготовки высококвалифицированных командных кадров Красной Армии.
         Многие из нас знали, что это самоотверженный исследователь Средней Азии и Памира, еще молодым человеком избранный ученым секретарем Российского географического общества. Хотя вряд ли тогда кто-либо из нас был знаком с его действительно замечательными трудами.
         В то время мне попалась небольшая книжка «Индия, как главный фактор в среднеазиатском вопросе» – доклад, прочитанный А. Е. Снесаревым на востоковедном конгрессе в Копенгагене в 1908 г. Этот доклад не мог вызвать симпатий английских колонизаторов к его автору. Зато его направленность против английского империализма особенно звучала в начале 20-х годов, когда именно английские империалисты выступали злейшими врагами молодого Советского государства и палачами поднимавшегося на борьбу индийского народа. Учиться у такого человека казалось увлекательным и интересным.
         Вскоре я услышал первую лекцию Андрея Евгеньевича по курсу «Афганистан». Помню, я и мои товарищи по среднеазиатскому факультету не пропустили ни одного лекционного дня.
         Интерес к завоевавшему свою независимость Афганистану, признанному сразу же Советским государством, был огромен у всех студентов и многих преподавателей. Лекции шли в самой большой аудитории, и она всегда была полна, хотя изучать Афганистан и сдавать экзамены обязаны были лишь студенты среднеазиатского факультета. Глубокое знание страны и ее народов, истории и международных противоречий, связанных с Афганистаном, особенно англо-русского соперничества, А. Е. Снесарев доносил до аудитории в увлекательном и блестящем изложении. Он никогда не «читал» лекций. Непринужденно, но очень запоминающе излагал он материал. Лишь изредка подносил к глазам изящный черепаховый лорнет, чтобы прочесть короткую цитату. В его лекциях, попутно и всегда к месту, были рассыпаны также замечания, касающиеся обычаев, правил приличия, принятых у разных народов Средней Азии. Пренебрежение ими, как всегда подчеркивал Андрей Евгеньевич Снесарев, могло легко испортить намечавшийся контакт исследователя.
         Как часто впоследствии я с благодарностью вспоминал эти попутные советы и обобщения. Особенно ценными они оказались для меня в 1929 г., когда мне довелось изучать в районе Кушки различные афганские племена (хазара, чараймаков и др.), временно откочевавшие на советскую территорию в связи с событиями в Афганистане. Объезжая верхом разбросанные в районе становища, мне приходилось часами беседовать за пиалой кокчая в кибитке родовых вождей с почтенными, очень часто безносыми стариками (бытовой сифилис был страшным бичом этих экономически отсталых родоименных общностей).
         В своих лекциях А. Е. Снесарев не любил говорить о тех трудностях и испытаниях, которые ему пришлось пережить во время его многолетних исследовательских экспедиций. Но у всех у нас создавалось правильное впечатление, что к работе в отсталых, неизученных районах надо себя готовить, как к трудному подвигу. Не следует забывать, что в те времена еще не было автодорог, и ни автомобили, ни вертолеты не могли вас доставить к уединенным поселениям Памира, в далекий Хорог, на берега Вахша. Многодневные переезды верхом по почти недоступным тропам, отсутствие воды или ее непригодность для питья – таковы были условия экспедиций. Советы А. Е. Снесарева тренироваться в перенесении жажды, не пить сырой воды, когда нет возможности вскипятить чай, оказались необходимыми. Помогают они и сейчас, когда так соблазнителен в тропиках глоток какой-нибудь сомнительной влаги.
         Уже в первом общем курсе А. Е. Снесарева, который мне довелось прослушать, отчетливо прослеживался его патриотический подход к событиям, ничего общего при этом не имевший с высокомерным великодержавным шовинизмом. Может быть и не задаваясь такой целью. А. Е. Снесарев за годы, когда мы слушали его различные курсы и работали в его семинаре, много сделал для воспитания в нас советского патриотизма, отвращения к колониализму, горячего сочувствия к угнетенным народам Востока.
         Вместе с тем многие из нас обязаны ему как первому учителю-востоковеду, решительно отметавшему экзотический подход к Индии как к «стране чудес», рекомендовавшему нам изучать реальную жизнь ее народов, экономические условия их развития, разоблачать колониальную эксплуатацию.
         Он умел как-то мимоходом, критическим комментарием или скептической репликой развеять остатки наших экзотически-мистических представлений о религии в жизни Индии, направить нашу мысль в сторону изучения сущности явлений. Изложение различных теорий происхождения каст, анализ все еще сохранявшей в Индии огромное значение кастовой системы он обязательно сочетал с яркой картиной судьбы, на которую она обрекает «неприкасаемых».
         Андрей Евгеньевич недолго совмещал пост ректора Института живых восточных языков со своими многочисленными организационными и научными обязанностями военного. Но как профессор он продолжал работу с нами, студентами среднеазиатского факультета, с вниманием и исключительной точностью. Условия занятий в институте в начале 2О-х годов еще оставались нелегкими. В плохо освещенных, неотремонтированных и нетопленых классах было холодно. Вперемежку с записыванием лекций приходилось отогревать дыханием озябшие пальцы. Мы старались не снимать верхнего платья, правда, не очень-то предохранявшего нас от стужи, однако на лекциях Андрея Евгеньевича мы никогда не сидели в пальто.
         Зима была холодная, улицы расчищались плохо. Городской транспорт работал с перебоя ми. Автомобили были редкостью, и в распоряжении Снесарева их не было. Обычно он шел из своей квартиры при Академии Генерального штаба на Воздвиженке в Армянский переулок пешком. В шинели, с повязанным по старой форме солдатским башлыком, он бодро шагал по заснеженным тротуарам, неизменно сохраняя солидную военную выправку. Не помню, чтобы Андрей Евгеньевич хоть раз пропустил занятие или опоздал к началу своей лекции.
         Обычно он появлялся заблаговременно, раньше, чем некоторые из нас. И как-то сразу так повелось, что и мы стали всегда собираться раньше. Это давало к тому же возможность поговорить с Андреем Евгеньевичем до начала занятий. Когда он ожидал звонка в холодном коридоре, все еще в шинели, он всегда был окружен студентами. К нему можно было обратиться с любым вооросом. ОН охотно шутил, интересовался нашей жизнью, бытом. В ожидании звонка с галантным и остроумным Снесаревым любили поговорить по-английски, французски или немецки наши преподавательницы западных языков. Андрей Евгеньевич свободно владел иностранными языками и говорил на них так же остроумно, как и на русском.
         Когда раздавался первый звонок на лекцию, он первый входил в класс, обязательно снимал шинель и папаху и аккуратно клал их на полусломанную парту. Естественно, что все мы, включая и девушек, следовали его примеру. Как профессора мы уважали и любили Андрея Евгеньевича не только за его интересные, насыщенные богатым содержанием лекции. Несмотря на свою требовательность, он действовал на нас ободряюще и стимулирующе своим вниманием и чутким отношением к нашим попыткам высказать пусть часто незрелые, но самостоятельные мысли. Его критика наших семинарских докладов никогда не была императивной, помогала углубить и развить нашу мысль, но не убивала ее. При большом к нему уважении мы не чувствовали гнета его эрудиции и авторитета.
         Мы очень любили, когда иногда в перерывах или в ожидании лекции, Андрей Евгеньевич рассказывал что-либо об исследовательских экспедициях в Среднюю Азию или о приключениях в Индии. Английские власти не без труда разрешили въезд в свою колонию известному исследователю Памира, полковнику Генерального штаба Российской империи А. Е. Снесареву. В Индии делалось все, чтобы русский ученый поменьше видел и поменьше общался с индийским народом.
         Иногда А. Е. Снесарев рассказывал о своем научном пути, как он пришел к изучению Индии, какие проблемы его больше всего интересовали, и попутно учил нас не разбрасываться, уметь сконцентрировать свое внимание на главном.
         Иногда раскрывались и странички его личной жизни.
         Помню его рассказ о том, как он нашел жену и друга на всю жизнь в далеком Оше. Добравшись туда во время одной из своих экспедиций, он был поражен, когда встретил в этом медвежьем углу очаровательную и образованную девушку – дочь капитана, долгие годы бывшего начальником Хорогского пограничного поста. Действительно, трудно себе представить, как доходили по вьючным тропам на заброшенную заставу культурные вести, каким образом было доставлено туда пианино. Но здесь, в тысячах километров от культурных центров, не чувствовалось отрыва и захолустья. Очевидно, необычайность ситуации еще больше подчеркивала очарование девушки. И не удивительно, что сердца редких путешественников-исследователей, которых судьба забросила в Хорог, не могли устоять.
         Когда в Хороге побывал Свен Хедин, он долго и тщетно предлагал «памирскому чуду» свою руку и сердце. И Андрей Евгеньевич не без гордости рассказывал, как, отвергнув знаменитого шведского исследователя, Евгения Васильевна согласилась разделить свою жизнь с русским полковником.
         Я помню еще старика – тестя Андрея Евгеньевича Василия Николаевича Зайцева. После Октябрьской революции офицеру, проведшему большую часть своей жизни на отдаленном пограничном посту, была определена персональная пенсия. Они с супругой жили вместе с большой дружной семьей Снесаревых. Трудно было поверить, что этому прямому худощавому пограничнику, которого мне доводилось наблюдать за газетой или партией преферанса, действительно было больше восьмидесяти лет.
         Впоследствии, уже после трагических событий в жизни Андрея Евгеньевича и после его смерти, я часто встречался с Евгенией Васильевной – замечательным, героическим человеком, на хрупкие плечи которой пали поистине непосильные заботы о большой семье, где даже старшие дети еще далеко не были взрослыми, о дряхлой матери. К тому же дом, в котором жили Снесаревы, перегораживавший Зубовский бульвар, в этот момент оказался предназначенным к сносу. По жесткому закону тех времен выселяемым по реконструкции москвичам жилой площади не предоставлялось. Им полагалось по 2 тыс. на душу, чтобы строиться за городом. Участки предоставлялись далеко от Москвы. Денег на то, чтобы построить хотя бы скромное жилище, не хватало. Не было, конечно, и опыта. Но все это превозмогла Евгения Васильевна. Нам удалось приобрести для Восточного отделения исторического факультета МГУ библиотеку Андрея Евгеньевича.
         Семья получила очень скромную сумму, но это помогло закончить возведение купленного на слом где-то на Таганке и перевезенного за город деревянного дома. Длительное и мучительное строительство, в котором хрупкая женщина активно участвовала, окончательно подорвало ее силы.
         Помню последнюю встречу с Евгенией Васильевной. Измученная, но радостная, она рассказывала, что все закончено. «Теперь пусть дети растут, женятся, для всех хватит места, а я могу спокойно умереть». И действительно, скоро ее не стало. Подорванный невзгодами организм был не в силах справиться с бурно развивавшимся туберкулезом. При всех заботах и материальных трудностях Евгения Васильевна была еще занята подготовкой к изданию второй части труда Андрея Евгеньевича (Население Индии). Работа была закончена автором, но необходимо было проверить рукопись, иностранные сноски и многочисленные собственные имена и названия, составить индексы. Все это требовало внимания, труда и времени. С моим коллегой и другом Александром Михайловичем Осиповым, также начинавшим свой путь индоведа под руководством Андрея Евгеньевича, мы старались, сколько могли, помочь.
         Еще студентом мне приходилось бывать у Андрея Евгеньевича. Иногда он принимал у нас экзамены дома. Он охотно разрешал приходить за советом. У него были хорошая личная библиотека по Индии и Афганистану, издания англо-индийского правительства, публикации. Достать многие из них в библиотеке тогда было невозможно. В Москве не было старых традиций индоведения, поэтому и литература по Индии была представлена в книгохранилищах далеко не так богато, как в Петрограде. К тому же классическая индология была больше связана с санскритологией, буддологией. Между тем интересы А. Е. Снесарева тяготели к области социально-экономических проблем, к истории Индии в колониальный период.
         Именно поэтому его личная библиотека была настоящей сокровищницей для нас, увлеченных современными проблемами Индии и Афганистана. Несмотря на то, что книги были редкими, часто в Москве уникальными и в любой момент могли понадобиться Андрею Евгеньевичу для его работы, он всегда охотно предоставлял их в распоряжение своих учеников. Помню, какую помощь мне оказали при подготовке дипломной работы по русско-английским противоречиям в Афганистане в XIX в. некоторые издания, которыми меня снабдил Андрей Евгеньевич.
         При своей большой организационной и педагогической нагрузке как в военно-учебных заведениях, так и в нашем Институте восточных языков, Андрей Евгеньевич всегда много работал и за своим письменным столом над подготовкой к изданию своих военных курсов («Огневая тактика» и др.), над трудами по Индии и Афганистану, над рецензиями на новые книги по своей специальности.
         Вспоминается его маленький кабинет в большой квартире с низкими потолками и какими-то квадратными окнами в одном из флигелей бывшего Охотничьего клуба на Воздвиженке. В главном красивом здании когда-то шла первая постановка К. С. Станиславского, а после революции помещалось Восточное отделение Академии Генерального штаба. Помню и его последний кабинет в квартире над аптекой на Зубовском бульваре, примыкавший к большой комнате, где всегда можно было видеть кого-нибудь из славных снесаревских мальчиков и их очаровательную сестричку Женечку, которая, несмотря на свои юные годы, оказалась такой самоотверженной помощницей Евгении Васильевне в тяжелые годы и поистине добрым гением семьи после ее смерти.
         В кабинете Андрея Евгеньевича всегда поражала почти аскетическая скромность обстановки: большой стол, всегда заваленный книгами, рукописями, гранками, и заполнившие всю комнату простые стеллажи с его библиотекой. После окончания института в 1925 г. мои связи с Андреем Евгеньевичем не прекратились. Всегда было радостно встретить его на каком-нибудь научном докладе или заседании.
         В 1927 г. Б. З. Шумяцкий, назначенный ректором КУТВа, куда я в тот год перешел на работу, задумал издание «Малой Советской энциклопедии по Востоку». Мне приходилось часто встречаться и советоваться с Андреем Евгеньевичем по разделам «Афганистан» и «Индия». Он согласился просмотреть словник по этим странам и, как всегда, отнесся к выполнению своего обещания со скрупулезной добросовестностью. Я помню, сколько ценных критических замечаний и дополнений было им сделано. Андрей Евгеньевич согласился и сам написать ряд статей для энциклопедии.
         Жаль, что из задуманного издания, к которому удалось привлечь многих советских ученых, а также ряд находившихся в Москве деятелей национально-освободительного движения в странах Востока, ничего не вышло. С уходом из КУТВа Б. З. Шумяцкого работа по подготовке энциклопедии прекратилась.
         При встрече и беседе со своими учениками – недавними своими студентами, делавшими первые самостоятельные шаги по избранной специальности, Андрей Евгеньевич всегда проявлял интерес к их работе, даже если она была и далека от проблем, которыми он сам непосредственно занимался. Ему хотелось посмотреть, а может быть, и для себя определить, что же получается из его учеников. Его радовало, когда он узнавал, что те из нас, которые были направлены на практическую работу, не теряют интереса к научным проблемам.
         Такое уважительное отношение А. Е. Снесарева к начинающему научному работнику как к равному коллеге действовало необычайно ободряюще и в то же время позволяло откровенно делиться с ним своими трудностями. Более того, он искренне интересовался нашим мнением о своей последней статье или рецензии.
         Человек очень образованный, А. Е. Снесарев знал труды основоположников марксизма, хотя сам он не считал себя марксистом. Мы никогда не слышали каких-либо выпадов против марксизма, против марксистско-ленинской методологии.
         Сейчас молодому читателю может показаться странным, что я говорю об этом как об одном из ценных для нас в то время качеств Андрея Евгеньевича, с мнением которого мы очень считались. А между тем, в те времена с вузовских кафедр не раз приходилось слышать из уст известных старых ученых выпады и попытки «ниспровергнуть» марксизм. Пожалуй, было лучше, когда это «ниспровержение» выливалось в открытую враждебность и хулу. В таких случаях хулители лишь укрепляли нашу искреннюю марксистскую убежденность, хотя еще и далекую от подлинного овладения марксизмом.
         Помню, как-то, кажется в 1928 г., Андрей Евгеньевич дал мне прочитать написанную им рецензию – обстоятельный разбор одной английской книги. Потом он сказал: «Вы знаете, я вовсе не пытаюсь изобразить себя марксистом. Но мои старые коллеги говорят, что я уже совершенно предался марксизму. А я ведь просто всегда стремлюсь объективно высказать свои суждения. Как Вы полагаете?» В интересной работе Андрея Евгеньевича не было ни цитат, ни ссылок на основоположников марксизма, но я и сейчас считаю, что под ней мог бы со спокойной совестью подписаться любой ученый-марксист. Так я тогда и сказал автору.
         Я помню последнюю, очень короткую с ним, тогда уже больным, встречу. Он меня узнал. Но говорить ему было трудно, а может быть, и не хотелось. Его здоровье было необратимо подорвано. Евгения Васильевна рассказывала мне, что он пытается работать – готовить переиздание «Огневой тактики». Но сил сосредоточиться уже не было, трудно было иногда и выразить свою мысль.
         Здоровье Андрея Евгеньевича ухудшалось. Его удалось поместить в больницу, где и закончились дни его жизни, отданной Родине и науке.
         С какой радостью и глубоким удовлетворением его ученики восприняли справедливое восстановление доброго имени и светлой памяти воина, ученого, патриота!

Академик А. А. Губер

  Виньетка

Наверх  |  На главную  | О Снесареве

Снесарев А.Е.