Сайт, посвященный Андрею Евгеньевичу Снесареву

Сайт, посвященный геополитику-востоковеду генералу Андрею Евгеньевичу Снесареву

 

Новости сайта А.Е. Снесарева

Биография А.Е. Снесарева

Награды А.Е. Снесарева

Труды А.Е. Снесарева

Фотоальбом А.Е. Снесарева

Статьи об А.Е. Снесареве

Документы, касающиеся А.Е. Снесарева

Вопросы

Гостевая книга сайта А.Е. Снесарева

Наши контакты

Наш баннер

Наши друзья

Рейтинг@Mail.ru

         

               Статьи об А.Е. Снесареве

        Среди них («Вторая очередь»).


От нашего специального корреспондента.

        (Эта статья Ивана Даниловича Швец-Шевченко
(псевдоним - «В. Днепровский»)
была опубликована в газете «Армейский вестник»,
в среду, 15 февраля 1917 года, в № 460.)

         В былое время сменявший нас второочередной какой-нибудь полк вызывал в нас по своему адресу ряд насмешек, а солдаты потом несколько дней подряд рассказывали друг другу острые анекдоты по поводу своих второочередных товарищей. Мне захотелось подробнее ознакомиться с этим «ландштурмом», как называли наши солдаты одну известную дивизию, и случай привел меня лицом к лицу с ними…
         – Я еду в 7 часов утра завтра в дивизию, – сказал мне начальник штаба корпуса, – приходите в это время к штабу. Было еще темновато, но уже по средине неба не было звезд когда мы выехали из штаба. Навстречу шли обозы и кухни, отвозившие в обозы завтрак. Легкие сумерки упали, и наблюдателю артиллеристу, сиди он на своем месте, не вытерпелось бы, чтобы не бросить несколько шрапнелей по дерзкому автомобилю, ехавшему в трех верстах от позиций. Солдат-автомобилист повернул влево на шоссейную дорогу, всю занесенную снегом. Сначала машина прыгала по ухабам и старалась изо всех сил поскорее довезти генерала на место, но потом стала и не двигалась ни вперед ни назад.
         – Пойдемте пешком, – сказал генерал, – отсюда будет четыре версты до штаба дивизии.
         Слезли и пошли по глубокому снегу, затянутому морозом. Телеграфная проволока, прикрепленная к столбам в несколько рядов, издавала продолжительный, ноющий, тоскующий и полный тревоги звук. Генерал остановился, приложил к глазам бинокль и стал смотреть в сторону скрытого врага, находившегося на командующем берегу реки. Простым глазом были видны сети окопов и, казалось, что то не окопы, а беспорядочно нарытые сотнями громадных кротов норы. Ходы сообщения уходили в леса и терялись там.
         – Эту дорогу позавчера обстреливали мортирами, – говорит генерал, бодро шагая по дороге, – стреляли по одиночным людям. Эта же дорога и мне памятна еще с прошлого года. Видите впереди нас деревню? Вот из той деревни я выехал тогда на автомобиле. Наша пехота еще лежала в трехстах шагах от деревни. Я вылетел на эту дорогу. Мелькнули хвосты казачьих лошадей, летевших вперед. Я не рисковал…
         Вся задача начальника – почувствовать и понять пульс боя. Почувствовать, когда противник должен отступить… И я почувствовал… Захотелось проверить себя…
         – Захотелось выскочить вперед пехоты, – добавляет он, улыбаясь… Хорошо вспоминать прошлые времена, особенно когда заслужил, вспоминать их… Вот куда я въехал, – показывает генерал, когда мы входим в деревню. – Вот видите кучки земли? – это там лежала пехота…
         По деревне ходят солдаты – патрули. На шоссе собираются в кучки солдаты второочередного полка. Солдаты молодцевато отдают честь. Впереди нас медленно и важно идет в валенках «ландштурмист».
         – Где тут штаб дивизии?
         В это время подкатывают к нам сани, запряженные парой вороных лошадей, которые должны отвезти нас в штаб полка. Едем на юг вдоль фронта, всего в трех верстах от нашей линии. Австрийский наблюдатель еще, видимо, спит; на фронте тихо. Солнце блещет на снегу, и снежная равнина, на которой не видно ни одного черного пятна, залитая ласковым утренним светом лучей, кажется огромным белым морем. Солдаты, идущие по дороге, становятся во фронт. Поворачиваю голову в австрийскую сторону. Видно все: окопы, колышки заграждений и натыканные вдоль ходов сообщения ветки сосен. Видно все и нам, и «ему».
         – Я бы не пропустил такого случая, будучи австрийцем, – говорю я. – Я бы соблазнился и побаловался десятком шрапнелей. Разве в санях, да еще на таких лошадях, ездят солдаты? – ясное дело – начальство… – Пусть стреляет… Этого надо ждать всегда… Кто живет на позиции, тот должен быть готов к смерти всегда. Именно в этом и заключается вся соль… Нашему поколению выпал такой необыкновенный жребий; не всем такой дается, и, раз он дан нам, мы должны быть готовыми с честью окончить нашу земную жизнь.
         Лошади быстро и нервно прядут ушами и поворачивают голову к холмам, словно чуют какую-то опасность, или уже приходилось быть под шрапнелью.
         Выезжаем на дорогу, которая идет к окопам. Простым глазом видны бойницы в австрийских окопах.
         Мы сходим с саней с прапорщиком, взятым в штабе полка, и идем к окопам. Параллельно с ходом сообщения идет дорожка, протоптанная солдатами. Из хода вынырнул солдат и зашагал к нам.
         Поравнявшись с нами, он стал во фронт и приложил к козырьку руку. Если бы на австрийской стороне шло три человека, а четвертый остановился, отдавая честь, было бы ясно видно, и наши пулеметчики не пропустили бы случая ударить «по группе начальников». Генерал идет впереди, как будто в двухстах шагах белеют не австрийские окопы, а женщины в белых платьях.
         Удивительно тихо. Солнце блещет чудно, как в первый день пасхи.
         – Посмотрите, какая красота кругом… Разве вас не трогает такая ясная природа? – обращается ко мне генерал. – Какой же вы после этого литератор?
         – Пак…пак… пак… затрещали австрийские ружья, и сначала показалось, что это выстрелы «по группе», но австрийцы стреляли вверх по стае каких-то птиц, кружившихся над ними. Ни одна птица не упала.
         – Скажите, пожалуйста, который час? – остановился генерал.
         – Я вынул часы.
         – Без четверти девять.
         – Это какая линия окопов? – спросил генерал бледного прапорщика, который молчал всю дорогу и был готов провалиться сквозь землю, но не идти по верху с генералом.
         – Первая линия, ваше превосходительство.
         – Прыгайте скорей…
         Раздался дружный залп австрийцев. Мы прыгнули в окопы. Над австрийцами кружилась стая каких-то странных беловатых бесхвостых птиц.
         К бойницам прилегли часовые.
         – Что ты видишь, приятель?
         Солдат поворачивает голову к генералу.
         – Ничего не видно, ваше превосходительство…
         Некоторое время я следую за генералом, но когда его окружают ротный командир с младшими офицерами, я отстаю и вхожу в солдатскую землянку.
         Несколько волшебных слов, и солдаты, не видевшие меня до этого времени ни разу, сразу облепляют меня, как рой пчел, наперерыв рассказывая о своем житье-бытье.
         Словно ключом каким я открыл эти молчаливые, сосредоточенные в самих себе сердца, и, не зная цели моего прихода, ни того, откуда я пришел в эту темноватую землянку, окопники начинают со мной беседу.
         – Как поживаете тут, ребятки?
         Признанный всеми талантливый рассказчик, три дня тому назад вернувшийся из отпуска, повествует: – Наш полк, ваше благородие, первый полк во всей дивизии. Летом больше работали грудь на грудь, а теперь охотою занимаемся! Теперь мы больше по части разведок… Ночью работаем, а днем отдыхаем. Приказывает ротный командир в разведку идти… Еще в декабре месяце легче было доставать австрийцев, а теперь запутался весь проволокой и никак нельзя добраться до него… пойти и вернуться назад без ничего – зазорно… Ротный командир подумает, что где-нибудь за проволокой своей посидели, в карауле где-нибудь всю ночь проспали…» Хоть фуражку с австрийца принесите», – говорит ротный командир. Пошли. Темно, хоть глаз выколи. Прошли свою проволоку, перебрались через реку, легли, слушаем… Совсем недалеко австрийский караул трубки свои курит… Хочется и нам закурить, да терпим, лежим, слушаем… О чем-то говорят потихоньку… Лежали, лежали, а потом «пан» начал стрелять из «гевера»… заметили по огню, где он сидит и поползли потихоньку… лежим и видим – караул весь опутанный проволокой и ход сообщения из караула тоже рогатками обставлен. Стали думать и надумали. Двое поползли прямо, а четверо к самому ходу сообщения сзади. Бросили двое по бомбе в караул, а австрийцы тикать… А мы бомбами, бомбами, бомбами… «Пан, я ваш»… кричат австрийцы. По всем окопам ихним стрельба пошла… Захватили двух австрийцев и пошли… Дорогою нашего одного ранило…
         – И так каждый день, каждый день… По одному, по два, по три вытаскиваем… Случается, что и больше… Теперь все охотою занимаемся… Все охотою занимаемся… За прошлый месяц, за январь сто девяносто человек перетаскали… Одним своим полком… Своими ротными разведчиками… Одни полковые разведчики сто двадцать человек утащили… Теперь труднее стало… А ротный командир говорит: «Хоть фуражку притащите…»
         Не успеет кончить один, другой перебивает его речь… Рассказывают о своих разведках, о своих прошлых боях. Это те «молодые полки, которые соперничают в доблести со старыми боевыми полками», как писал наш высокий штаб в прошлом году. В этих молодых полках есть уже своя полковая история. Боевая страда соединила и сковала их в одно крепкое нерушимое целое, закалила их позиция в огне своем, и «молодые» полки стали уже старыми полками, грозными для врага, как и старые полки.
         Улыбается во всю физиономию новобранец, срока службы 1916 года, благосклонно слушает рассказы своих боевых товарищей ратник-философ, держа на коленях недописанное письмо. Лица черные от дыма, и блестящие при вспоминаниях о прошлых делах глаза убеждают меня, что эти люди еще не устали от страшной разрушительной борьбы, что эти люди полны несокрушимой веры в свою мощь, веры в свою оставшуюся сзади Россию, миролюбивую и спокойную в дни мира, упорную и грозную в дни войны… Вид удалой и горячей в боях, спокойной и серьезной в зимнюю кампанию великой окопной души подтверждает мою негаснущую никогда веру в разгром врага, веру России и веру войск… Я поднимаюсь с деревянной кровати:
         – Ну, ребята, теперь всего хорошего… Желаю вам драться, как в прошлом году… Я приехал из штаба генерала Брусилова посмотреть, как вы живете здесь и что вы думаете…
         Темная землянка зашевелилась, и двадцать вдруг взволнованных человек крикнули хором:
         – Покорнейше благодарим, ваше благородие…
         Солдаты окружили меня, радостные и возбужденные, и, скажи я им в эту минуту, что мне приказано с 20 человеками атаковать австрийскую позицию, эти люди выскочили бы со мной из окопа без фуражек на окопы, запутанные сплошь проволокой, прорвали бы эту проволоку и дошли бы до этих окопов.
         Солдаты выскакивают гурьбой за мной, словно им жаль расставаться со мной, приехавшим из штаба генерала Брусилова, словно им всем хочется убедить меня, чтобы я сказал генералу Брусилову, что бодры и храбры его богатыри – солдаты, что пойдут они на святую работу и в этом году, как в прошлом.
         – Скажите же, ваше благородие, генералу Брусилову, что мы не унываем тут… Скажите!
         Я знаю, до какой степени дошло настроение солдат, и та паутина проволоки, за которой сидят австрийцы, кажется ничтожным и жалким препятствием для героев.
         Хочу догнать генерала, уже ушедшего далеко, и на левом фланге полка узнал, что он перешел в другой полк. Компания офицеров, не смотря на мои протесты, затягивает в свой блиндаж.
         Здесь живет три человека: подпоручик, ротный командир, и два прапорщика. На крошечном деревянном столике десяток книжек, коробка бисквитов, банка варенья, папиросы и фотография женщины во весь рост в профиль.
         – Чей это предмет?
         – Это – предмет моей горячей страсти, моя невеста, – повествует прапорщик, – с которой судьба не дала мне изведать счастья… Она написала мне: «Мне сделали предложение, дай мне совет, что мне делать: и тебя и его я люблю одинаково»… Я написал ей: «Живу в окопах, где служу Царю и Родине; пока я под огнем, мне не страшно и не больно, если вы выйдете замуж»… Не велика беда… Но вот что значит: женщина!
         – Врет он, – сказал подпоручик… Попросту у него их целых три, этих невест… Покажите карточки… Павел, Павел, чаю! Павел!
         – Прапорщик вынимает из полевой книжки две карточки.
         – Вот смотрите, еще две… Вот эта и эта могут выходить замуж… но эта, эта должна остаться моею… Когда мы возьмем Варшаву, – тогда и я возьму ее замуж… Да! Женщин красивых на свете много, а Варшава одна.
         Закипела беседа о любви к женщинам, о красоте Варшавы, о Висле, о прошлых боях, о старых ранах, о старых обидах, о будущем…
         Закипела беседа, обильно заливаемая горячим чаем, и, когда генерал сообщил по телефону, чтобы я шел в 11 роту, где он пил чай, я знал всю историю полка, все прошлое этих трех людей, их думы, надежды…
         В полдень погода изменилась, и окопы стало заносить снегом… Вправо среди белого снега темнели окопы, окопы… И везде сидят в них такие же люди, полные таких же надежд. Влево на голубовато-белом фоне неба рисовались вершины Карпат, покрытые снегом… Ни глазом, ни в бинокль не видно было сидящих там…
         Но они там…

4-го февраля 1917 года.
Действующая армия.
В. Днепровский.

  Виньетка

Наверх  |  На главную |  О Снесареве

Снесарев А.Е.