Сайт, посвященный Андрею Евгеньевичу Снесареву

Сайт, посвященный геополитику-востоковеду генералу Андрею Евгеньевичу Снесареву

 

Новости сайта А.Е. Снесарева

Биография А.Е. Снесарева

Награды А.Е. Снесарева

Труды А.Е. Снесарева

Фотоальбом А.Е. Снесарева

Статьи об А.Е. Снесареве

Документы

Вопросы

Гостевая книга сайта А.Е. Снесарева

Наши контакты

Наш баннер

Наши друзья

Рейтинг@Mail.ru

Виньетка          

              Статьи А.Е. Снесарева

От Ташкента до Лондона
II

         С рассветом – 3 сентября – я переехал у Вержболова[2] границу; утро было пасмурное, слегка накрапывал дождик. За темнотой мне не пришлось наблюдать своей приграничной полосы; она, быть может, и не особенно отличалась от тех картин, которые теперь расстилались пред моими глазами, но последние были совершенно новы для меня; новы своими ландшафтами, характером поселений, людьми, животными, самим воздухом.
         У входа на первую немецкую станцию, Эйдкунен[3], жандарм – чинный, важный, в каске и коротенькой непромокайке, требовал предъявления билетов, остроумно довольствуясь лишь попыткой пассажира полезть за таковыми в карман. Потом мы прошли в таможенное отделение, в котором чиновники также ограничивались лишь опросом или легким наружным осмотром вещей; наконец, мы были предоставлены сами себе, в ожидании поезда.
         В одной из зал станции обращал на себя внимание большой шкаф с книгами, среди которых было много русских запрещенных…, правильнее говоря, только запрещенные; иных русских не было. Мне приходилось уже знакомиться с этого типа литературой неоднократно, и я мог, не боясь их опьяняющего действия приобресть несколько для дорожного чтения. Мне было интересно узнать, изменился ли хоть отчасти нервно-враждебный тон всех этих книг, почти всегдашняя безграмотность – результат отчуждения авторов от родины, – какая-то наивная приподнятость в изложении, а, что главное, – почти постоянная бесцеремонность по отношению к правдивости содержания.
         Приходилось с грустью убедиться, что все эти особенности были налицо в том нервном книжном материале, который я пробегал теперь; ярче же всего они сказывались в произведениях явно еврейского штемпеля: в последних уродование нашего прекрасного языка и всевозможные натяжки были просто комичны.
         Но не перечисленные выше особенности литературы поражали меня – с ними приходиться встречаться и в других местах, – а ее общий безотрадно-пессимистический тон, всюду сказывающееся отсутствие веры в зиждительные силы своей родины.
         В этом отношении книги удивительно сближались с произведениями английских писателей, трактовавших об успехах России в Азии; почти начиная со времен Крымской кампании в этих сочинениях с болезненным упорством повторялось, что Россия – накануне банкротства, что в ней нет сил для продолжения усвоенной ею политики, что Россию вот-вот ожидает нечто ужасное и т.д., и т.д.; это с удивительной пунктуальностью повторяется до последних дней (Например, в сочинении Krausse (Alexis) “Russia in Asia 1558 - 1899”). И что же? Некоторые из пророков уже находятся в могиле, а наша родина все ширится и крепнет, поражая мир неистощимостью и богатством своих духовных сокровищ…
        Путь наш пролегал по равнинным полям восточной, потом западной Пруссии. Поля уже были сняты, по-видимому, давно, и все напоминало осень; по небу бежали дождевые тучи, то собираясь в густые массы и проливаясь каплями мелкого косого дождя, то разрываясь в клочья и пропуская в промежутке снопы солнечных лучей; вороны стаями перелетали с одного места на другое; крестьяне пахали, боронили, засевали землю или рыли картофель.
         Из окна вагона, конечно, было невозможно составить обстоятельное представление о жизни крестьян или степени их зажиточности, но все же можно было усмотреть, что домашний скот – пашущие лошади, коровы, овцы – были прекрасного качества и в хорошем теле; поселки чистые, уютные, с приветливыми занавесками на окнах домов, сам народ производил впечатление рослого, здорового и свежего, хорошего работника.
         Какова техника земледелия, сказать не берусь, заметил лишь, что под культуру было взято все, что только можно было взять, и всюду сказывались следы ограниченности площадей запашек: поля подходили под самые домики поселений; все бугорки и впадинки были перепаханы, коровы и козы паслись на привязи. Забавно было видеть коз, привязанных к колу или удерживаемых на веревке в руках ребенка или старика: неволя явно лишала козу той прыти и веселья, которые так свойственны козе русской.
         Поселки были на один лад: длинные с острыми черепичными крышами домики, цвета ржавчины, плотно располагались один возле другого, образуя узкую, недлинную улицу; по краям села несколько маленьких огородов, кирка[4] на возвышении, хорошо знакомого всем типа, несколько отдельно или небольшими группами стоящих деревьев, одинокие, низкие колодцы, обязательно прикрытые; подходящие к селу и выходящие из него дороги – часто шоссе, – обсаженные деревьями – все это повторялось до монотонности часто на фоне однообразной природы и скоро надоедало. Что касается до немецкой железной дороги, то она не представляла чего-либо особенного по сравнению с нашей, и все отличие разве сводилось к тому, что станции были грязнее наших и своим запахом напоминали пивные кабаки. Человеку с "нежным" носом не стоит и ездить по Германии, настолько она вся пропахла пивом.
         Если послушать некоторых русских, побывавших в Европе, то подчас наслушаешься многих странных рассказов. "Что наши поезда", говорят они с обычным пафосом: "черепахи какие-то; за границей поезда летят как бешеные; или эти наши вечные остановки на станциях, с их тройными звонками! За границей человек настолько культурен, что его загонять звонками не приходится, сам знает, когда нужно идти…" и так далее в этом роде. Нехорошо то, что от подобной болтовни получается нежелательный туман и создается пред Европой почтение не в том направлении и не по тому содержанию, по которым бы следовало.
         Разница в скорости железнодорожного движения есть, конечно, но в поездах скорых, например, она самая пустая: тот поезд, на котором я ехал, в России идет со скоростью 56 верст в час, а по Германии – маршрут Эйдкунен, Диршау, Крайц, Берлин – со скоростью 58-59 верст; что же касается до упомянутой культурности, то нередко можно видеть, как обер-кондуктор надрывается, загоняя глоткой культурных пассажиров в вагоны, или даже подталкивая их под локоть.
         К Берлину я подъезжал почти в темноте, так как поезд шел с некоторым опозданием. За несколько станций пред столицей в вагон сел берлинец. Мои надежды воспользоваться им для некоторых вопросов рушились с первого же шага. Во-первых, я дебютировал не совсем удачным вопросом, – бывал ли когда-нибудь мой новый спутник в Берлине. Мой спутник, огорошенный и, по-видимому, задетый, отвечал, что он берлинец, более 10 лет живет в столице и знает ее как свои пять пальцев. Узнав же, что я в его божественном городе никогда не был и "По правде говоря, особенно им не интересуюсь" (прибавлено было с умыслом), спутник чуть не начал читать мне нотацию. Только несколько лестных слов с моей стороны уладили поднимавшееся недоразумение.
         Но воспользоваться берлинцем, повторяю, я не мог: он был просто недосягаем в своем наивном восторге перед столицей и на всякий вопрос отвечал нескончаемыми междометиями. Пришлось ограничиться шутливым направлением разговора. Например, выбрав (когда уже въехали в Берлин) наиболее темную улицу, делать перед берлинцем обобщение, что город освещен довольно плохо; или утверждать, что Москва значительнее Берлина, а когда защитник последнего начинал подсчитывать народонаселение, то представить ему довод, что вопрос идет не о количестве сельдей, входящих в бочонок, а о сравнительных размерах городов… Москву, конечно, надо было раздувать вдвое по всем возможным диаметрам.
         В Берлине пришлось быть около двух часов, да еще ночью. Говорят, что Берлин идет за Парижем и скоро даже обгонит свой первообраз в смысле оживления и веселости. Может быть. Вечером Friedrichstrasse, по которой я гулял, была весьма интересна; залитая электрическим светом, наполненная веселым людом, оживленная разнообразными типами экипажей – улица едва ли уступала какому либо из наиболее шумных бульваров Парижа. Конечно, наиболее интересным предметом наблюдения, которые приходилось миновать, была замечательная "центральная" железнодорожная станция Берлина, с ее поездами, отходящими каждые три минуты, но ее существенной стороной является научно-техническая и в таком духе и надлежало бы ее описывать; мимо едущему же наблюдателю можно было бы лишь сказать, что поезда летят мимо, действительно, часто, и организация дела бросается в глаза своей простотой.

(Продолжение будет)


"Туркестанские ведомости", 1901,
11 ноября, № 90, с.510.

Виньетка

Виньетка

Виньетка

          От Ташкента до Лондона

(Продолжение)

         В Кельне, где была пересадка, я забежал на пять минут, чтобы полюбоваться его знаменитым собором. Когда вы вступаете под своды храма, когда вас окутает его таинственный полумрак и сверху нависнут величественные художественные формы, вы должны неминуемо пережить приподнятое настроение. Поражает единство и определенность религиозной мысли, вылившейся во всей архитектуре и во всех ее деталях. В строителях храма не было артистических причуд или каких-либо разлагающих сомнений; они знали, что строят храм божий, и их религиозная мысль выливалась в яркую и цельную форму.
         Подобные же мысли приходится переживать при посещении какого-либо из соборов московского кремля. Люди были разные, иного прошлого и различных культур, но религиозный горизонт и тех, и других был крепок и ясен. В первой половине прошлого столетия, следуя по стопам Лессинга , а позднее Винкельмана , люди любили подумать и пофилософствовать над законами проявления и развития искусства, и то, что касалось Кельнского собора – в главах об архитектуре, – составляло одну из интереснейших страниц в их трудах об искусстве.
         Собор всегда поражал и долго будет поражать людей, волнуя и поднимая их душу, и разве лишь совершенно атрофированный – очень далекий – ваш потомок сможет пройти без всякого внимания мимо дивного "воплощения средневекового религиозного чувства" или взглянуть на собор рассудливо – торговыми глазами.
         Путь наш, пролегавший в дальнейшем по Бельгии, шел ее фабричными районами. Это была сплошная фабрика, производившая неприятное впечатление страшной теснотой и скученностью. Народ был мелкий и изможденный; в воздухе нависала угольная пыль; при остановках нашего поезда до нас доносились со всех сторон свистки, скрип, стук. На улицах поселков были почти только одни дети; у колодца, с приделанным к нему насосом, мальчик лет 10-11 качал воду, а девочка, того же возраста, мыла белье; возле луж воды, то цепляясь за подолы своих нянек, занятых мытьем, то сидя на земле поодаль, виднелись более мелкие дети.
         Я видел группы девочек, которые катили в гору какую-то тачку; – дети были малы и бледны, тачка громадна; я видел старуху, еле передвигавшую ноги и сухую как скелет, – она искала тряпье и щепки и собирала их с котомку; я видел, вообще, немало дряхлых людей обоего пола, которым давно была бы пора отдыхать под кровом дома, а еще надежнее – в могиле, но которые сгибали свои старые спины над той или иной работой.
         Предо мной была борьба человека с природой, в одной из ее наиболее мрачных стадий. Природа всегда требовала, чтобы ее сын жил по ее "фасону", то есть просторно, питаясь плодами земли или ее тварями, на открытом воздухе под лучами солнца, нагим; как жили дикие, как живут животные. Человек дерзнул на борьбу и борется тысячелетия, природа бьет за непослушание всеми достойными ее орудиями: болезнью, стихийными ударами, вырождением. Все это живее вспоминается, когда видишь пред собою труд и горе горных округов Бельгии.
         В Париж я прибыл вечером. Мне припоминается часто повторяемый рассказ об одном иностранце, впервые попавшем в столицу Франции. Ошеломленный шумом и гамом, он спрашивает первого встречного:
         – Что это у вас, праздник особенный сегодня?... Все смеются, танцуют и кричат.
         – Нет, – следовал ответ, – у нас всегда так.
         Не знаю сам почему, но я давно уже с недоверием отношусь к французскому смеху, этому безостановочному и часто беспредметному зубоскальству; для меня в нем скользит всегда какая-то болезненная экзальтация, что-то форсированное. Я знаю "смешливые" нации, например, ирландцев; их смех натурален, похож на детский, и к их смеху трудно не присоединиться. Путешественники по Азии рассказывают о смешливости народа Champas (номады, обитающие к востоку от центрального Ладака), живущего на высотах, имеющих в среднем 13-14 тысяч футов. Ни первые, ни вторые не похвастаются благополучием своего существования, скорее даже, хотя по-разному, представляют обездоленные народные группы, но их веселость, повторяю, естественна, является второй натурой, и этой веселости они предаются при первой улыбке судьбы. Я привел нарочито указанные два примера, а не другие, чтобы заранее объяснить, что предполагаемую мною искусственность французского веселья я не склонен объяснять какими-либо грустными данными в положении современной Франции или ее народа.
         На территории Бельгии, незадолго до французской границы, в наше купе села молодая чета французов. Супруг с места начал шутить, острить и делать гримасы, супруга была сдержана и старалась подавлять невольные улыбки. Подъезжая к границе, пара начала обнаруживать признаки беспокойства; оказалось, ей хотелось провести через границу несколько табаку и сигар и супруги не знали, удастся ли.
         Произошла перетасовка вещей в саквояже, взято несколько сигар по карманам. Шутить и гримасничать супруг продолжал по-прежнему.
         Провести не удалось; когда муж показал фунт табаку, то последний был обложен пошлиной, и взято было три с лишним франка. Эта расплата произвела на пару, видимо большое впечатление; просто приходилось дивиться, насколько сильно две французских "бессмертных души" были взволнованы потерей трех маленьких франков. Но прошло несколько минут, и супруг шутил по-прежнему.
         Подобный смех я наблюдал раньше, такой же видел потом в Париже; в рассказанном случае особенности французского смеха выступали лишь ярче. Да, это смех человека, который в то же самое время озабочен нервной думой, удастся ли ему беспошлинно провести через границу фунт табаку.
         Я проезжал мимо Компьеня , и здесь всюду были видны следы усиленной работы, чтобы возможно торжественнее встретить нашего царя. После, в Париже, я также видел в некоторых местах приготовления, далеко, впрочем, не такие, какими их хотели представить корреспонденты английских газет.
         "Приедет ли царь в Париж; как об этом слышно?" Хозяин, видимо, из завзятых политиков, отвечал быстро и убежденно:
         "Непременно приедет. Помилуйте, как же иначе: ведь эти англичане положительно нас задавили!" И он оживленно и горячо принялся объяснять мне сложные и мало для меня понятные политические и партийные комбинации.

А.С.


"Туркестанские ведомости", 1901,
6 декабря, № 97, с.552.

Виньетка

Виньетка

Виньетка

         Примечания

[2] Вержболово – Вирбалис (лит. Virbalis; до 1917 года русское название — Вержболо́во, польск. Wierzbołów, нем. Wirballen) — город в Вилкавишкском районе Литвы. С начала 1860-х годов, после проведения Варшавской железной дороги к прусской границе, и вплоть до Первой мировой войны Вержболово было пограничной станцией между Российской империей и Пруссией, здесь располагалась таможня и пограничные учреждения.

[3] Эйдкунен – (ныне Чернышевское Калининградской области) прусская железнодорожная станция, в 1 версте от Вержболова.

[4] Кирка – кирха (от нем. Kirche — церковь), лютеранский храм.

  Виньетка

Наверх  |  На главную  |  Труды                 

Снесарев А.Е.